Однажды Джок Эвил и его друг Блад Ласт поступили работать  на завод и вскоре решили создать там  вокально-инструментальный ансамбль. Секретарь комитета комсомола завода пошел молодым специалистам навстречу и любезно выделил кое-какую аппаратуру и время для репетиций в заводском актовом зале.

Актовый зал непосредственно примыкал одной из стен к цеху, где в поте лица трудилась вторая заводская смена.

Работягам из второй смены решительно не нравился доносящийся из-за стены хэви-металл, исполняемый немножечко вразнобой.
Охране на проходной завода крайне не нравилось, что длинноволосые парни таскают на территорию завода чехлы, напоминающие по форме гитару. В чехлах ведь можно пронести что угодно, например, фоторужье или миниатюрную китайскую шпионку Сунь Хуй В Чай.
Лучший из певцов завода, отобранный по конкурсу, сказал, что ему не нравится рок, и он хочет поступать в Гнесинку или куда-то наподобие на оперное отделение.
Басист сказал, что ему, как и работягам за стенкой не нравится хеви-металл, он любит Status Quo и хочет играть рок-н-ролл, глэм и буги.
Начальник комитета комсомола сказал, что ему не нравится, что мы так долго репетируем одну и ту же песню и попросил разучить что-нибудь про БАМ или, на худой конец, про «неистовый стройотряд».

И только Бладу Ласту нравилось все, потому что ему было п/х, ибо именно в те дни и часы он был влюблен, а влюбленные, как известно, вокруг себя вообще ничего не замечают.

 

«Все-таки «Ля»» — это мажорная нота» — сказал Полотенчик и ушел на корабле сверхдальней разведки к Планете Туманов — третьей у безымянной звезды, безымянной звездной системы, безымянной галактики, в далекой туманности под названием Волосы Вероники.

 

 

 

«Это случилось с ним в воскресенье, после обедни. Выйдя из церкви, он проторенной дорогой направлялся к дому, как вдруг увидал впереди дочку Мартена, которая тоже шла домой.
Рядом с нею степенной походкой зажиточного фермера выступал отец. Он был не в крестьянской блузе, которую презирал, а в серой суконной куртке и в котелке с большими полями.
Широкоплечая, с тонкой талией, туго затянутая в корсет по случаю воскресного дня, девушка держалась очень прямо и на ходу слегка покачивала крутыми бедрами.
Из-под шляпы с цветами, сделанной на заказ у модистки в Ивето, виднелись ее крепкая, круглая, гибкая шея и завитки волос, порыжевшие от солнца и ветра.
Бенуа видел сейчас только ее спину, но он хорошо знал ее в лицо, хотя до сих пор не обращал на нее особого внимания.
И вдруг он подумал: «Ах, черт побери! И красивая же девушка — дочка Мартена!» Он смотрел ей вслед, восхищаясь, испытывая внезапное и страстное влечение. Ему даже не хотелось, чтобы она обернулась, нет. Он не отрывал глаз от ее фигуры и без конца повторял про себя: «И красивая же девушка, черт побери!»
Дочка Мартена свернула направо, к «Мартиньере», ферме своего отца, Жана Мартена, и тут оглянулась. Она увидела Бенуа, и он показался ей каким-то странным. Она крикнула ему: «Здравствуйте, Бенуа!» Он ответил: «Здравствуйте, мамзель Мартен! Здравствуйте, дядюшка Мартен!» И пошел дальше.» (с)

 

«Осенний, резкий ветер дул над равниной, обещая прохладу вечером, после заката. Бенуа присел на краю овражка, положил шляпу на колени, словно ощущая потребность освежить голову, и сказал вслух среди безмолвия полей:
— Да уж, красивая девушка, ничего не скажешь.
Ночью, лежа в постели, он все еще думал о ней, думал и утром, когда проснулся.
Он не был грустен или недоволен, — он и сам не мог бы сказать, что с ним такое. Что-то захватило его, что-то затронуло его душу, какая-то мысль не давала ему покоя и словно щекотала сердце. Так иногда залетит в комнату большая муха. Она летает, жужжит, и этот шум надоедает, досаждает вам. Вот, кажется, затихла, вы уже забыли о ней; но нет, она начинает снова, и вы снова поднимаете голову. Вы не можете ни поймать ее, ни выгнать, ни убить, ни утихомирить. Посидит, посидит — и опять примется жужжать.
Так вот, воспоминание о дочке Мартена тревожило ум Бенуа, как эта назойливая муха.
Потом ему захотелось еще разочек взглянуть на нее, и он принялся ходить мимо «Мартиньеры». Наконец он увидел девушку: она развешивала белье на веревке, протянутой между двух яблонь.
Было жарко. Она стояла в одной рубашке, в короткой юбке, и ее крутые бедра отчетливо обрисовывались всякий раз, как она поднимала руки, чтобы повесить на веревку полотенце.
Он сидел больше часа, притаившись во рву, сидел даже после того, как она ушла. И вернулся домой, еще сильней одержимый ею, чем прежде.
Целый месяц он был весь полей мыслью о ней, вздрагивал, когда кто-нибудь произносил при нем ее имя. Совсем перестал есть и не спал ночами, обливаясь потом. »

 

«И вот, однажды вечером, он случайно встретился с ней на дороге. Увидев его, она остановилась. Тогда он прямо подошел к ней, задыхаясь от страха и волнения, но твердо решив объясниться. Он начал, запинаясь:
— Послушайте, мамзель Мартен, так больше не годится.
Она ответила, словно подсмеиваясь над ним:
— Что, Бенуа? Что такое не годится?
— Да то, что я думаю о вас и днем и ночью, — вот что.
Она сказала, подбоченясь:
— А я вас не заставляю.
— Нет, заставляете. Ведь я из-за вас ни спать, ни есть не могу, покоя не знаю.
Она спросила тихонько:
— Чем же вас лечить от этого?
Он растерялся и стоял молча, растопырив руки, вытаращив глаза, разинув рот.
Она хлопнула его по животу и убежала.»

 

«С этого дня они начали встречаться где придется — у овражков, на тропинках или же, под вечер, в поле, когда он возвращался с лошадьми, а она загоняла в хлев своих коров.
Он чувствовал, что его влечет, тянет к ней в непреодолимом порыве души и тела. Ему хотелось сжать ее в объятиях, задушить, проглотить, сделать так, чтобы она стала частью его самого. И он содрогался от сознания своей беспомощности, от нетерпения, от ярости при мысли о том, что она не принадлежит ему всецело — так, словно она и он одно существо.
В деревне уже начали поговаривать о них. Считали женихом и невестой. Он и в самом деле спросил ее как-то, хочет ли она быть его женой, и она ответила: «Да».
Они ждали лишь случая, чтобы поговорить с родителями.
Но вот она вдруг перестала приходить на свидания. Он больше не видел ее и во дворе, хотя подолгу бродил вокруг фермы. Ему удавалось взглянуть на нее лишь в церкви, по воскресеньям. А в одно из воскресений, после проповеди, кюре объявил с амвона об обручении Виктории-Аделаиды Мартен с Жозефеном-Изидором Валленом.
Бенуа почувствовал, как у него похолодели руки, словно от них отлила вся кровь. В ушах у него шумело, он ничего больше не слышал; придя в себя, он заметил, что плачет, уткнувшись в молитвенник.
Целый месяц не выходил он из дому. Затем снова принялся за работу.
Но он не излечился, нет, он не переставал думать о дочке Мартена. Чтобы не видеть даже деревьев, которые росли у нее во дворе, он избегал ходить мимо ее дома и по два раза в день, утром и вечером, делал из-за этого большой крюк.
Она была теперь замужем за Валленом, самым богатым фермером во всем кантоне. Бенуа перестал разговаривать с ним, хотя они и дружили с самого детства.
Как-то вечером, проходя мимо мэрии, Бенуа узнал, что дочка Мартена беременна. Это известие не только не огорчило его, но, напротив, даже доставило ему некоторое облегчение. Теперь все кончено, по-настоящему кончено. Это больше разъединило их, чем ее замужество. Право же, так лучше.
Шел месяц за месяцем. Иногда Бенуа видел, как она проходила по деревне отяжелевшей поступью. Заметив его, она краснела, опускала голову и ускоряла шаг. А он сворачивал в сторону, чтобы только не столкнуться с ней, не встретиться взглядом.
И он с ужасом думал, что в любой день они могут очутиться лицом к лицу и ему поневоле придется заговорить с ней. Что он скажет ей теперь, после всего того, что говорил прежде, держа ее руки и целуя волосы у висков?
Однако мало-помалу горечь уходила из его сердца. Оставалась только грусть. »

«И вот как-то раз он снова пошел своей прежней дорогой, мимо ее фермы. Он издалека увидел крышу ее дома. Вот здесь, здесь она живет с другим! Яблони стояли в цвету, петухи пели на навозной куче. В доме, как видно, никого не было; все ушли в поле, на весенние работы. Он остановился у забора и заглянул во двор. Возле конуры спала собака, трое телят один за другим брели к луже. У ворот толстый индюк распустил хвост и важно разгуливал, красуясь перед индюшками, словно оперный певец на сцене.
Бенуа прислонился к столбу и почувствовал, что ему снова хочется плакать. Но вдруг из дома до него долетел крик, громкий крик о помощи. Он растерялся и стал прислушиваться, судорожно вцепившись в перекладину забора. Новый крик, протяжный, отчаянный, вонзился ему в уши, в сердце, в тело. Это кричала она! Он бросился вперед, пробежал через лужайку, толкнул дверь и увидел ее: бледная, как смерть, с блуждающим взглядом, она корчилась на полу в родовых схватках. Он остановился на пороге, побледнев и дрожа сильнее, чем она сама.
— Это я, я тут, — пролепетал он.
Она проговорила, задыхаясь:
— Ох, не уходи, Бенуа, только не уходи.
Он смотрел на нее и не знал, что сказать, что сделать.
Она снова закричала:
— Ой! Ой! Бенуа! Больно, мне больно! У нее снова начались схватки.
И вдруг его охватило жгучее желание помочь ей, успокоить ее, облегчить ее муки. Он нагнулся к ней, поднял, уложил на кровать. Она все стонала. Он раздел ее, снял с нее кофту, платье, юбку. Она кусала себе пальцы, чтобы не кричать. И он помог ей, как привык помогать животным — коровам, овцам, кобылам: принял у нее крупного крикливого малыша.
Он обтер его, завернул в тряпку, которая сушилась перед очагом, и положил на кучу белья, приготовленного для глаженья на столе. Затем вернулся к роженице.
Перенес ее на пол, чтобы сменить простыни, и опять уложил в постель. Она прошептала:
— Спасибо, Бенуа, ты добрая душа.
И всплакнула, словно пожалев о чем-то.
А он — он уж не любил ее больше, совсем, совсем не любил. Все было кончено. Почему? Каким образом? Он не понимал и сам. То, что произошло сейчас, излечило его лучше, чем могли бы излечить десять лет разлуки.
Измученная, вся дрожа, она спросила:
— Девочка или мальчик?
Он спокойно ответил:
— Девочка, и складная такая.
Они помолчали. Потом слабым голосом она попросила:
— Покажи мне ее, Бенуа.
Он взял малютку на руки и, держа ее, словно причастие, поднес матери…»

 

 

С праздником,  дорогие наши девчонки! Любви вам! Чистого неба над вашим домом!

И спасибо Мастеру!

Спасибо мсье Ги де Мопассану за его «Дочку Мартена»!