Зачем я здесь? Что за неведомая сила выдернула меня из дома, где так тепло и хорошо, где столько милых, забавных вещиц, позволяющих забыть об одиночестве? Я был сыт и умиротворен, когда пришло внезапное желание одеться и идти. Куда?
Порывистый ледяной ветер развевает полы моего плаща, снежная крошка забивается в волосы.
Скоро полночь. Холод и близость ночи прогнали людей с улиц. Звук моих шагов гулким эхом разносится в темных переулках.
Я замечаю какое-то движение возле мусорных баков и останавливаюсь.
Это – бродяга. Он замирает и тревожно вглядывается в темноту. Бродяга стар и слеп. Он не видит меня, но чувствует мое присутствие, потому что от него исходит волна страха. Запах страха почти всегда сладок. Он возбуждает. Почти всегда…
Но, я никогда не трогаю нищих и бродяг. У них пресная кровь и страх их отдает горечью. Почему? Наверное, потому что их жизнь никому не нужна, им нечего терять кроме жалких лохмотьев, кишащих насекомыми и скрывающих под собой грязные, изъязвленные тела. Совсем другое дело – девственницы или толстощекие, преуспевающие бизнесмены.
Вот где источник жизненной силы, пьянящий вкус и аромат!
Мне говорили, что я слишком разборчив, голод не оставляет выбора. Да, это так, но с давних пор мне удается соблюдать правило:
НИКОГДА НЕ ТРОГАТЬ НИЩИХ И БРОДЯГ.
Нет, мне не жаль их. Не знаю, что такое жалость. Точнее, знал когда-то, очень давно, но забыл. Это – дань памяти. По мне, лучше выдержать пытку голодом, но потом устроить себе настоящий праздник…
Старик, копающийся в отбросах, невыносимо смердит. Его трясет от холода и страха. Он так омерзителен, что возникает желание убить его. Но убить – значит дать ему шанс закончить бренный путь ничтожества здесь, на земле, и переместиться туда, где мне не быть никогда. Ведь вампиры, как известно, не попадают в Рай. Поэтому я иду дальше, оставляя это подобие человека наедине с его зловонным страхом.
У входа в подземку клубится белесый пар. Я окунаюсь в него и спешу по лестницам вниз. Что-то подсказывает мне, что я должен успеть на прибывающий поезд, стук колес которого уже разносится торжествующей дробью под каменными сводами. Я выбегаю на перрон и проскальзываю в сдвигающиеся двери последнего вагона. Панкующий парень с красным ирокезом на голове и размалеванная, похожая на Арлекина девица какое-то мгновение смотрят на меня бессмысленными, подернутыми наркотической пеленой глазами и равнодушно отворачиваются. Нет, я пришел сюда не ради них, но моя цель где-то близко.
Поезд делает рывок и ныряет в темный тоннель. Я цепляюсь за поручень, чтобы сохранить равновесие и вижу в стекле отражение сидящей за моей спиной девушки. Ее глаза закрыты, но я чувствую, что она следит за мной из-под опущенных ресниц. Я всматриваюсь в ее лицо и говорю себе: «Не может быть!»

Это было тридцать три года назад, в той, прошлой жизни.
Я учился в университете, играл в футбол, бренчал на гитаре, пытаясь подражать Джиму Моррисону, баловался травкой, ходил в расшитой цветами джинсе и любил девушку по имени Аманда. Она училась вместе со мной, приходила болеть за университетскую футбольную команду, но терпеть не могла Моррисона, а вкупе с ним и всю остальную рок-музыку. И все же, я любил ее, потому что нее была масса других достоинств, побивающих один единственный недостаток.
Конечно, я хотел, чтобы на фестиваль в Вудсток мы поехали вместе, но Аманда отказалась наотрез, а я не мог пропустить такое событие. Я поклялся ей вести себя хорошо. Хотя, разве можно в живую слушать «Дорз» и оставаться при этом пай-мальчиком?
…Я помню себя вдребезги пьяным в палатке из целлулоида, дрожащий огонек свечи и желтые, кошачьи глаза обнаженной рыжеволосой девицы, восседающей на мне.
— Ты очень сексуален, Джек, и дьявольски красив! – говорила она, — Мне совсем не хочется тебя убивать.
— Что за чушь ты несешь? – хрипло отозвался я. – Подай лучше пива, в горле пересохло.
— Но я умею быть благодарной, – девица потянулась в сладкой истоме. – Сегодня ты доставил мне настоящее удовольствие. Хочешь, взамен, я подарю тебе вечность?
— Сделай милость, — сказал я, — Но для начала мне хотелось бы хоть чем нибудь утолить жажду.
— Потом, — шепнула она.
Ее лицо изменилось и превратилось в кошмар.
И был мгновенный ужас. Жалкая попытка сопротивляться. Боль от укуса. Страх. Тихие удары гаснущего сердца. Холод. Оцепенение.
И было наслаждение. Жар, пронизывающий от макушки до кончиков пальцев. Ощущение безграничной силы и высвобождение от прошлого…
Диззи — так звали мою новую подружку, позаботилась обо мне, ведь я был совсем, как дитя: за час до рассвета мы покинули лагерь на вудстокском поле и встретили утро нового дня в ее логове, в подвале дома, в деревушке неподалеку. Когда взошло солнце, которое мне никогда больше не суждено было увидеть, мы уже крепко спали, прижавшись, друг к другу. А вскоре Диззи повела меня на мою первую охоту…
Мы были вместе почти год. Я учился жить заново, и новая жизнь мне нравилась. Вспоминал ли я об Аманде? Нет. Мысли о ней, а также обо всем, что осталось навсегда там, позади, исчезли, канули в вечность. Ведь тот Джек умер. Что от него осталось? Только имя и телесная нестареющая оболочка.
Спустя год в округе появились охотники на вампиров. Откровенно говоря, Диззи была слишком молодым и легкомысленным вампиром. Это я говорю сейчас, оценивая ее поступки сквозь призму лет опыта. Прежде всего, она не должна была оставлять мне жизнь, ведь тихая деревушка в Новой Англии – плохое убежище для двоих. Однажды ночью, Диззи ушла на охоту одна и не вернулась. Встревоженный, я выбрался наружу и увидел то, что не забуду никогда: злословящую, возбужденную толпу селян на площади, гудящий костер и в его огне — мою подругу, распятую на кресте, корчащуюся в муках, исторгающую леденящие кровь крики.
Объятый ужасом я бросился прочь.
Я спал в развалинах, питался кровью нищих и бродяг и упорно шел вперед, имея цель попасть в Нью-Йорк. Диззи говорила, что там обитает наш клан.
В Нью-Йорке, в лабиринте портовых доков мне посчастливилось встретить своих…

Эта девушка, как две капли воды похожа на Аманду. Разумеется, она не может быть ею, потому что Аманда нынешняя, представляется мне почтенной дамой, в преддверии надвигающейся старости окруженной многочисленными детьми и внуками. Может быть это – ее дочь?…
Незнакомка выглядит чуть старше той Аманды, года на два – три, не более. И еще… в ней появился светский лоск. Она одета строго, стильно и очень дорого: преобладающие черные тона подчеркнуты золотом. Она не прячет золотые украшения, выставляет их напоказ, ночью, в Нью-йоркской подземке; это странно и нелепо.
«Зачем она здесь?”, — спрашиваю я себя.
Просыпается память, картины прошлого захлестывают меня, вызывая давно позабытые ощущения печали и тревоги. Печаль — потому что похороненный во мне настоящий Джек, сентиментальный и ностальгирующий, откуда-то из заброшенного уголка сознания рвется на свет. Тревога – потому что я чувствую в происходящем какой-то подвох, но не могу понять: мешают любопытство и восторг Джека. Он похож на ребенка, которому вернули отнятую игрушку.
В конце концов, Джек берет верх. Я сажусь рядом с девушкой и говорю:
— Простите, ваше лицо мне кажется знакомым. Мы не встречались раньше?
Она открывает глаза и смотрит на меня долго и пронизывающе, словно хочет увидеть то, что скрывается под моей черепной коробкой. Потом улыбается, не разжимая губ, отворачивается и отвечает низким глубоким голосом, совсем не похожим на голос Аманды:
— К сожалению, нет.
— Сожалея о том, чего не было, мы предаемся мечтам о том, что могло бы произойти. О чем сожалеете вы?
Она вглядывается в темноту за стеклом, словно обращается к кому-то, скрывающемуся там:
— Мне кажется, из вас мог бы получиться отличный любовник.
Джек ликует. Его желания и фантазии воплощаются в реальность. Я чувствую, что правильнее всего сейчас было бы остановиться, но вместо этого наклоняюсь к девушке и шепчу:
— Может быть, стоит это проверить?
— Следующая остановка – моя… Вы уверены в том, что вам этого хочется?
В ее голосе нет никаких эмоций, но ее взгляд становится жестким и требовательным. Я едва сдерживаю желание расхохотаться, потому что Джек терпеть не может сильных и решительных женщин. Он испуганно забивается в угол и предоставляет мне право принять решение самому.
— Я уверен.
… Мы идем быстро, почти бегом . Ветер срывает с головы моей спутницы шляпку и уносит прочь, он растрепал ее прическу и играет распущенными волосами. Она не обращает на это никакого внимания – стремительная, легкая и дьявольски красивая.
— Как тебя зовут? – спрашиваю я.
— Разве это имеет какое-то значение?
— Мы ведь должны как-то обращаться друг к другу. Меня зовут…
— Сегодня, кажется, вторник? – она бесцеремонна. – Можешь называть меня Вторник. Устраивает?
— Мне не нравится это имя, но… Хорошо, в таком случае, я…
— Мы пришли.
Двухэтажный дом, старый и угрюмый, зияет мертвыми темными окнами.
— Здесь очень мило, – говорю я.
Она молча открывает дверь и увлекает меня за собой. Миновав холл и длинный узкий коридор, мы поднимаемся по жалобно скрипящей лестнице, освещенные льющимся сквозь витражные стекла лунным светом.
В спальне царит жуткий разгром: белье на постели скомкано, стулья опрокинуты, повсюду разбросана одежда.
— Наверное, здесь ты проводишь самые беспокойные часы жизни, — замечаю я и, подняв с пола подсвечник, водружаю его на туалетный столик. – У тебя есть спички?
— Я здесь живу недавно… должно быть, есть. Сейчас посмотрю.
В ее голосе слышна растерянность. Она ходит по комнате, нервно копается на полках с косметикой, от чего косметика ссыпается на пол, стучит ящиками комода, но все безуспешно.
— Спичек нет. Может быть на кухне?.. Зато я нашла бренди. Ты любишь бренди?
— Не расстраивайся, Вторник! – Я осторожно трогаю ее за плечо. – Кажется, я нашел зажигалку. А бренди – это хорошо, это очень кстати.
Карман в моем плаще прохудился и, сунув руку в прореху, за подкладкой, я нащупываю плоскую металлическую коробочку. Это – «Zippo». Откуда она у меня, интересно? Ведь я не курю уже тридцать три года…
Я зажигаю свечи и присаживаюсь на кровать. Она наполняет бокалы.
Мы пьем молча, не чокаясь.
Она опускается передо мной на колени и прижимается лицом к моим ногам:
— Ты будешь любить меня?
Это звучит как-то жалобно и трогательно.
— Да.
Я глажу ее волосы, целую ее руки, глаза, губы и чувствую, что мир вокруг нас начинает кружиться в ритме рок-н-ролла…

…Раннее утро. Я смотрю на часы: эта безумная ночь заставила меня потерять чувство реальности. До рассвета остается совсем немного – минут двадцать, не более. Она высвобождается из моих объятий и идет в ванную. Я лежу и думаю, что делать дальше.
— Неужели ты убьешь ее? – Джек зашевелился в своем темном уголке. – Оставь ей жизнь, прошу тебя!
— Если не убить ее, смерть неизбежно настигнет меня и очень скоро. А вместе со мной, навсегда замолчишь и ты.
— Ты забываешь, что я уже мертв. – Джек обижен и возмущен. – Ведь ты можешь подарить ей вечную жизнь, она стоит того.
Он прав – эта девушка могла бы стать моей спутницей. Она растревожила меня, вернув память о прошлом и это не было больно, было пронзительно хорошо. И пусть она напоминает Аманду только внешне… в конце концов, я уже слишком долго живу один.
Я встаю и иду в ванную. Она уже вымылась и теперь стоит перед огромным зеркалом, причесывается – обнаженная и прекрасная.
Я обнимаю ее, смотрю в глаза ее отражению и говорю:
— Это была потрясающая ночь, Вторник. Ты – чудо! И я хочу отблагодарить тебя. Я хочу подарить тебе, взамен, вечность.
Она смеется, и… ее лицо искажается и превращается в кошмар.
— Спасибо, Джек! – говорит она и, обернувшись, нежно кусает меня за шею. – Это у меня уже есть. Расскажи лучше, чем закончился тот дурацкий фестиваль в Вудстоке.
— Откуда ты знаешь про Вудсток?
— Подумай хорошенько.
— Аманда?!
— И вот еще что, — она вздыхает и прячет клыки. – Ты должен мне помочь затащить труп хозяина дома в подвал, он лежит в спальне, в шкафу. Мне кажется, уже начинает попахивать. В отличие от тебя, милый, он оказался никудышным любовником…